МАСОНСТВО И РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ - История - Библиотека - Библиотека "Приятное с Полезным" - Приятное с Полезным: творчество,лайфхаки,мистика, и др.
Главная » Файлы » Библиотека » История

МАСОНСТВО И РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
[ Скачать с сервера (124.9Kb) ] 17.01.2010, 19:58
БОРИС БАШИЛОВ
МАСОНСТВО И РУССКАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
"Другие (бесы, более возвышенные в мыслях),
Сидели поодаль на уединенной горе.
Громко между собой беседуя
О Промысле, о предвидении, о воле, о судьбе.
Они определяли, что есть судьба, свобода воли, предвидение,
И не могли наговориться, путаясь в сетях своих умственных
построений.
Много они тогда наговорились о добре и зле,
О счастии, и конечном бедствии, о страсти
И об апатии, о славе, о позоре.
Все это было суемудрие и любомудрие ложное"!
Мильтон. "Потерянный рай". (Перевод прозой).


ОГЛАВЛЕНИЕ
I. РОССИЯ МОЖЕТ СВЕТИТЬ СОБСТВЕННЫМ СВЕТОМ
II. РОЛЬ ГОГОЛЯ В РАЗВИТИИ РУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ.
III. БОРЬБА СЛАВЯНОФИЛОВ ЗА ВОССТАНОВЛЕНИЕ РУССКИХ САМОБЫТНЫХ
ТРАДИЦИЙ
IV. ПОТОМКИ БРАТЬЕВ МИСТИЧЕСКОЙ ПЕТЛИ
V. ОРДЕН РЫЦАРЕЙ ЗЛОГО ДОБРА

I. РОССИЯ МОЖЕТ СВЕТИТЬ СОБСТВЕННЫМ СВЕТОМ
I
"Многие думают, - пишет бывший французский масон Копен-Альбанселли, - что страну
можно покорить только силою оружия, это глубокая ошибка. Есть раны гораздо более
чувствительнее, чем те, которые проливают народную кровь: это - раны, наносимые
душе народной. Душа народа заключается в его традициях, в его вековых преданиях; эти
традиции являются истинными источниками народной жизни". "Как ищут деревья своими
корнями плодородную почву, сплоченную из пластов давно упавших листьев, так и народ
живет теми духовными устоями, которые создались от доблести, геройства, стремлений,
страданий и надежд предшествовавших поколений. В этом заключается живительная сила,
которую исчезнувшие поколения выработали для поколений грядущих..." "Поэтому, когда
хотят убить душу народа, а, следовательно, убить и самый народ, стоит только разомкнуть
живущее поколение с прошлым, т. е. изгладить из памяти народа его предания и заветы,
внушить ему презрение и ненависть к его старине, подобно тому, как достаточно
подрубить у дерева корни, дающие ему для питания растительный сок, чтобы умертвить
его".
Тютчев писал однажды "о страшной загадке, в силу которой, столько способностей и
энергии, вложенных в нас, обречены судьбой никогда не выйти наружу и не быть
употребленными в интересах нашего собственного и чужого счастья". Тайна этой
страшной загадки состоит в том, что органическое развитие русской Церкви,
государственности и русской культуры было насильственно прервано революцией Петра I,
которому подсказали этот путь масоны (см. гл. "Петр I и масоны" в кн. "Робеспьер на
троне").
Ибо Петр I, как злорадствует в "Социальных контрастах" Жан-Жак Руссо "затеял сотворить
из своих подданных немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы сделать
русских; он навсегда воспрепятствовал своим подданным стать тем, чем они могли быть,
вбив им в головы то, чем они не были. Так иной французский наставник ведет своего
воспитанника к тому, чтобы, блистая в детстве, оставался потом навсегда ничем".
Известный английский богослов Пальмер в письме к Хомякову предрекал России
трагическую судьбу в недалеком будущем: "...Наказания за общественные преступления и
грехи бывают общественные и личные. Общественное наказание падает на нацию,
общество или класс, или чин, или на само учреждение, иногда скоро, иногда после долгого
промежутка, поражая и будущие поколения. Это общественное наказание часто падает, по-
видимому, на правителя и потомков, которые лично невинны, возможно ДАЖЕ НЕ
СОЗНАЮТ ВИНУ СВОИХ ПРЕДШЕСТВЕННИКОВ, как бы показывая различие между
личными и общественными актами и между личным и общественными вознаграждениями
и наказанием. Так в Англии вина тех Тюдоров, которые в XVI столетии восставали против
Бога и Его Церкви и вовлекли целую нацию своим тираническим насилием в схизму и
ересь, была наказана, позже в королях другой фамилии, против которых восстал народ, как
раньше короли восстали против Бога: они были свергнуты и изгнаны, и один из них даже
обезглавлен через последующее развитие той же ереси, которую они сначала навязали
народу... Также во Франции честолюбие и гордость, с которой Людовик XIV вел войну и
наносил обиды Церкви, и безнравственность регента и Людовика XV были наказаны в
ближайшем поколении ужасами атеистической и смертоносной революции, в которой
были обезглавлены или умерщвлены с еще большими мучениями невинный и
добродетельный Людовик XVI, его королева, его сестра и его сын".
"...Правительства, - пишет Пальмер, - которые однажды пошли на апостасию, нелегко
идут обратно; они идут к разрушению". Пойдет ли Россия к немецкому материализму и в
конце концов к утрате самого имени христианства... или произойдет православная
реакция? - спрашивает Пальмер. И возможна ли реакция? Хвост не может вести голову, а
ГОЛОВА И ХРЕБЕТ У РОССИИ - НЕМЕЦКИЙ. Православная Церковь привязана к
немецкому принципу светского верховенства, как хвост к хребту собаки. Хвост должен
следовать за головой. Индивиды, хотя бы они сами, или их отцы, согрешили, могут
покаяться, но история не знает примера нации, раз отступившей от более, высокого
религиозного положения к низшему, чтобы она восстановила сама себя "СВОИМ
ВНУТРЕННИМ УСИЛИЕМ ПОКАЯНИЯ" (Цитируется по тексту, приведенному в
"Патриарх Никон", М. Зызыкина, II, 327).
Путь религиозного возрождения народа, отступившего в лице своих правителей от
религиозно-национальных традиций, как правильно указывает Пальмер, очень труден.
Религиозно-национальное возрождение возможно только в случае - если представители
церковной иерархии, или представители духовной элиты страны, сумеют понять и
правильно формулировать основную задачу, без решения которой невозможно
национальное возрождение, а правители страны положат их идеи в основу управления
государством.
II
Переломная эпоха, в которую правил Николай I, наложила на него неизмеримо тяжелое
бремя. Он правил, когда мировое масонство и руководящее им мировое еврейство,
окончательно утвердили свое господство в Америке и Европе. Это была эпоха, в которую,
по меткому выражению Гоголя, "диавол выступил уже без маски в мир". "Когда "мир был
в дороге, а не у пристани, даже и не на ночлеге, не на временной станции, или отдыхе".
В это время "на развалинах старого мира", села тревожная юность. В России это
тревожное, родившееся во время наполеоновских войн, поколение избрало своими
руководителями не Николая I, Пушкина, Гоголя, славянофилов, а духовных отпрысков
русского вольтерьянства и масонства, декабристов, и своим путем - путь дальнейшего
подражания Европе.
Николай I избрал более трудный путь: он решил восстановить Самодержавие в России и
отказаться от традиций Петровской революции. "Вопрос еще, - сказал он однажды, -
хорошо ли сделал Петр I, что отменил некоторые русские благочестивые обычаи. Не
придется ли их восстановить?" Прежде всего необходимо было восстановить монархию.
"За время от Петра I до Николая I у нас не было монархии. Если мы под монархией будем
понимать, прежде всего, арбитраж во всяких внутринациональных трениях, - то мы
согласимся с тем, что императрицы, попадавшие на трон на гвардейских штыках,
никакими арбитрами быть не могли и основных функций монархии выполнять были не в
состоянии. С русской точки зрения Екатерина II была чужеземной авантюристкой,
пролезшей на трон путем муже- и цареубийства. Ей оставалось идти по течению этих
штыков, дабы они не обратились против нее самой. Русские цари и в особенности
царицы, от Петра I до Николая I включительно, были пленниками вооруженного
шляхетства, и они не могли не делать того, что им это шляхетство приказывало" (И.
Солоневич. Сборник статей. Шанхай 1942 год, стр. 48).
Ключевский называет этот период "дворяновластием". Известный монархический
теоретик Л. Тихомиров пишет про этот период в своем труде "Монархическая
государственность": "Нельзя обвинять монархию за то, что было сделано во время ее
небытия".
Николай I обладал ясным, трезвым умом, выдающейся энергией. Он был глубоко
религиозный, высоко благородный человек, выше всего на свете ставивший
благоденствие России. Французский дипломат, живший в Петербурге, писал, что "нельзя
отрицать, что Николай обладал выдающимися чертами характера и питает лучшие
намерения. В нем чувствуется справедливое сердце, благородная и возвышенная душа. Его
пристрастие к справедливости и верность данному слову общеизвестны". Когда маркиз де
Кюстин сказал Николаю Первому:
- Государь, Вы останавливаете Россию на пути подражательства и Вы ее возвращаете ей
самой.
Николай I ответил ему:
- Я люблю мою страну и я думаю, что я ее понял; я вас уверяю, что когда мне
опостылевает вся суета наших дней, я стараюсь забыть о всей остальной Европе, чтобы
погрузиться во внутренний мир России".
- Чтобы вдохновиться из Вашего источника?
- Вот именно. Никто не более русский в сердце своем, чем я.
Николай I, действительно, вместе с Пушкиным и Гоголем, был по духу, одним из наиболее
русских людей своей эпохи.
Идеалом русского правителя для Николая I был не Петр I, не Екатерина II, не оба эти
"великие правители", а самый христианский правитель Средневековой Руси, Владимир
Мономах. Христианскую настроенность Николая I ярко показывает резолюция, которую он
наложил на отчете министерства иностранных дел, составленном к 25-летию его
царствования, перед тем, как передать отчет Наследнику: "Дай Бог, чтобы мне удалось тебе
сдать Россию такою, какою я стремился ее оставить, сильной, самостоятельной и
добродеющей: нам - добро, НИКОМУ - ЗЛО".
Николай I не был ни тупым доктринером, ни реакционером, как изображают его
обыкновенно представители интеллигенции и исполнявшие их политические заказы
историки. Он искренне стремился к проведению широких преобразований, которые
Пушкин определял, как "организацию контрреволюции революции Петра" (см. Б.
Башилов. Враг масонов № 1, стр. 100-101).
"Меня очень мало знают, - сказал Николай I маркизу де Кюстин, - когда упрекают в
моем честолюбии; не имея малейшего желания расширять нашу территорию, я хотел бы
еще больше сплотить вокруг себя народы всей России. И лишь исключительно над
нищетою и варварством я хотел бы одержать победы: улучшать жизненные условия
русских гораздо достойнее, чем расширяться".
III
Россия Петербургского периода являет собой отступление от народного идеала
христианского государства - Святой Руси. Несоответствие социальной структуры
крепостнической России идеалам Православия понимал Николай I, понимали это
несоответствие и Гоголь, славянофилы Хомяков, К. Аксаков и ряд других выдающихся
людей Николаевской эпохи.
"Христианин может быть рабом, - писал Хомяков, - но не может быть рабовладельцем".
К. Аксаков писал в записке о "Внутреннем состоянии России": "Современное состояние
России представляет внутренний разлад, прикрываемый бессовестной ложью". Гоголь
писал: "Лучше ли мы других народов, ближе ли по жизни к Христу, чем они?" и отвечал:
"Нисколько не лучше, а в жизни еще неустроеннее и беспорядочнее всех. Хуже мы всех".
"Вот, что мы должны твердить всегда себе. Если бы я рассказал все, что я знаю, тогда
помутились бы мысли ваши и вы подумали о том, куда бежать из России".
Крепостная действительность способна была ужаснуть всякого, действительно
нравственного человека, своим жутким несоответствием между истинами
проповедуемыми Православием и реальными отношениями существовавшими между
"христианами" помещиками и христианами же крепостными. Большинство помещиков
исповедовало христианство, по меткому выражению Лескова, "лишь одними устами, а
сердцем отстояло далече", не было среди них того духа, "который приличествует обществу,
носящему имя Христа".
Николай I считал крепостное право институтом совершенно не христианским. Он "в
разговоре с Пушкиным, по рассказу Смирновой, упрекал Бориса Годунова за прикрепление
крестьян к земле, и Лейбница за то, что, совещаясь с Петром Великим относительно
"Табеля о рангах", немецкий ученый не указал ему на несправедливость крепостного
права" (Кони. На жизненном пути).
В 1847 году он заявил смоленским помещикам: "...но я не понимаю, каким образом человек
сделался вещью. Я не могу себе представить иначе, как хитростью и обманом с одной
стороны и невежеством - с другой". "Этому нужно положить конец".
И. Бунаков-Фондаминский, раскаявшийся после революции эсер-террорист, принявший
православие еврей, в статье опубликованной в "Сов. Записках" (XVIII) пишет: "Как и его
старший брат, Николай I не любил дворян. Дворяне убили его отца. Дворяне подняли
восстание в день его восшествия на престол. Кроме того, не все в крепостных отношениях
между дворянами и крестьянами укладывалось в его государственное понимание...
Крестьянское рабство в государственном сознании Николая I никак не укладывалось".
"Киселев (помощник Николая I) в своей земельной политике продолжил вековую
традицию Российских Императоров" и Московских Царей. В борьбе за землю между
беднотой и богатеями и те, и другие ВСЕГДА СТОЯЛИ ЗА БЕДНОТУ". "Все работы
велись в строгой тайне, о существовании некоторых комитетов никто не знал... По
существу это был постоянный военный совет по борьбе с крепостным правом... Вражеская
крепость должна быть взятой тихой сапой... без кровопролитий". Таковы утверждения
бывшего заклятого врага Самодержавия.
"Они знают, - сказал Николай I, объясняя причину любви к нему широких слоев
крепостного крестьянства, выражения которой он видел всякий раз, когда путешествовал
по России, - что не имеют другого защитника кроме меня".
Николай I провел большинство черновой работы по подготовке отмены крепостного
права. Проживи он несколько лет больше - крепостное право отменил бы он сам. Этого
не надо никогда забывать. "Он провел огромную подготовительную работу, значимость
которой начинают понимать и все больше оценивать специалисты, каждый в своей
области", - пишет проф. К. Зайцев в журнале "Согласие" (Лос-Анжелес, № 44). Через
Канкрина он упорядочил финансы. Через Сперанского создал "Свод Законов". Через
Киселева он построил систему управления государственных крестьян. Это все были леса,
для сооружения нового здания, вернее для капитального ремонта старого здания, на
началах ликвидации крепостничества". В том, что он не смог оставить Наследнику Россию
такой, какой хотел, виноват не столько он, сколько окружавшие его и современное ему
общество, про которое он имел право сказать то же, что сказал про современное ему
общество Николай II: "Кругом измена, трусость и обман".
Известный судебный деятель Кони, недолюбливавший Николая I, как и многие
представители русской интеллигенции и русского либерализма, тем не менее пишет в "На
жизненном пути", что "Освобождение крестьян было, как известно, искренним желанием
Николая I". Но "Бюрократическая и законодательная рутина, опиравшаяся на УПОРНУЮ
НЕПОДВИЖНОСТЬ ОБЩЕСТВА и на страхи, создаваемые "пугливым воображением",
ставили постоянные препятствия для решительных шагов Государя".
В дневнике Государственного Секретаря Перетца приводятся слова, сказанные однажды
Александром II Милютину: "Покойный отец очень любил Павла Дмитриевича (Киселева)
и не раз был готов приступить к осуществлению заветной мысли его - освободить
крестьян; но беда в том, что большая часть людей, окружавших батюшку, его пугала,
обманывала" (стр. 20).
IV
"Он не готовился царствовать, - пишет проф. К. Зайцев, - но из него вырос Царь,
равного которому не знает русская история. Николай I был живым воплощением русского
Царя. Как его эпоха была золотым веком русской культуры, так и он сам оказался
центральной фигурой русской истории. Трудно себе представить впечатление, которое
производил Царь на всех, кто только с ним сталкивался лицом к лицу. Толпа падала на
колени перед его властным окриком. Люди, ни в какой мере от него не зависящие,
иностранцы, теряли самообладание и испытывали вообще трудно объяснимое, а для них и
вовсе непонятное, по истине мистическое, чувство робости почтения. Мемуарная
литература сохранила бесчисленное количество свидетельств такого рода ("Согласие"
№4", Лос-Анжелес).
Про Николая I можно сказать то же, что сказал Минье про Людовика XVI: "Он, может
быть, единственный из государей, который, не имея никаких страстей, не имел и страсти к
власти, и который соединял оба качества, характеризующие хороших королей: страх Божий
и любовь к народу".
Настоящий духовный облик Николая I вовсе не таков, каким его представляли, и до сих
пор представляют, поверившие в созданные о нем русской интеллигенцией лживые
мифы. Только теперь, после убийства русским масонами и интеллигентами русской
монархии, они позволяют себе иногда вскользь, глухо говорить о том, что духовный облик
Николая I был намеренно искажен. Так, масон В. Маклаков пишет в своих воспоминаниях,
что от своих родных и знакомых, знавших лично Николая I, которых никак нельзя было
назвать почитателями самодержавия, он никогда не слышал о нем отзывов, подобных
отзывам Герцена. Маклаков признается, что, прочитав впервые клеветнические
инсинуации Герцена, он не знал кому верить - Герцену, или родным и знакомым,
совершенно иначе расценивавшим личность Николая I.
И чем дальше шло время, тем правдивый образ Николая I искажался все больше и больше.
Ложь, постоянно и многократно повторяемая, со временем приобретает обличье правды.
И тогда большинство "за ослушание истине - верят лжи и ослушанию" "Ибо тайна
беззакония УЖЕ В ДЕЙСТВИИ, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от
среды УДЕРЖИВАЮЩИЙ" (Вт. Пос. Ап. Павла Фес. 12, 7).
Николай I и был таким УДЕРЖИВАЮЩИМ. "Император Николай I, - пишет И. Ильин в
"Наших задачах" (том II, 554), - удержал России на краю гибели и спас ее от нового
"бессмысленного и беспощадного бунта". Мало того, он дал русской интеллигенции срок,
чтобы одуматься, приобрести национально-государственный смысл и вложиться в
подготовленные им реформы Александра II. Но она не использовала эту возможность".
Философ И. Ильин писал в "Наших Задачах" (т. II, стр. 554), что одно из важнейших
призваний Государя и Династии состоит в том, чтобы иметь верную, творческую и
устойчивую СОЦИАЛЬНУЮ, отнюдь несоциалистическую, идею, т. е. план ведения
государственных дел в неуклонном направлении свободной духовности, справедливости
и хозяйственной продуктивности. Государь, не имеющий творческой социальной идеи,
будет править от случая к случаю, от наущения к наущению, а может быть, по отжившей и
государственно вредной традиции, а может быть, от каприза к капризу. А между тем, он
призван к своего рода СОЦИАЛЬНОМУ ЯСНОВИДЕНИЮ: его прозорливость и
дальнозоркость должна верно видеть, что именно (и именно у его народа) может развязать
творческие силы, подвигнуть его к хозяйственному и культурному расцвету и пробудить в
нем волю к справедливости.
Для этого Государь призван стоять над всеми сословиями, классами и над всякими
партиями: он должен быть свободен от заговорщиков, его выдвинувших, от легионов, его
провозглашающих, от банкиров, его финансирующих и от мировой закулисы (т. е. масонов.
- Б. Б.), пытающейся связать его государственную волю".
Николай I был свободен от воли заговорщиков, потому что его выдвинули не
заговорщики, не какой-нибудь из классов, а мужество и чувство долго перед Россией. Он
стоял над всеми сословиями и классами России и был не сословным, а Народным Царем.
Он не зависел ни от гвардии, ни от дворянства, ни от банкиров.
Но Николай I так же, как его предшественник, не понял всей важности восстановления
духовной независимости Церкви, без чего не могло быть основного условия необходимого
для возрождения идеи Третьего Рима. А только в идее Третьего Рима цари могли
приобрести отвечающую стремлениям русской души "верную, творческую и устойчивую"
религиозно-социальную идею, цель которой создание Святой Руси - подлинно
христианского государства.
В статье "Роковая двуликость Императорской России" (сб. "Прав. Путь", за 1957 г.) архим.
Константин пишет, что величайший идеологический завет прошлого, что Россия должна
стремиться стать Третьим Римом, Святой Русью, подлинным христианским государством
"...намеренно забыт русскими историками". "...Возьмем в руки курсы и учебники... С
особой внимательностью будет изображено то, на чем есть печать личности в ее
противостоянии общему укладу или хотя бы в обособлении от него. Исследователь
любезно лобызает то, на чем находит печать духа, ему родственного, и под этим углом
зрения воспринимает все прошлое - не в его целостности, ему уже чуждой. Только так
можно объяснить, что за пределами его интереса осталось дело жизни митрополита
Макария, как нечто официальное, безличное, казенное.
Идеологический стержень нашего прошлого оказался вынут и отброшен в сторону.
Все внимание сосредоточено на частных явлениях, а московское "все", воплотившееся в
творении митрополита Макария, осталось вовсе без внимания. Это - пример не
исключительный. Вся наша историческая наука проникнута стремлением уложить события
в рамки западной историософии. Будем ли мы говорить о пионерах, Татищеве, Щербатове,
Болтине, Карамзине, или корифеях последнего времени, Соловьеве, Ключевском,
Платонове и их школах, найдем неизменное расхождение, если не полный разрыв, между
сознанием историка и сознанием церковно-православным. Русское прошлое
воспринимается не как самоценность, а как пройденный этап, поглощенный временем.
Вечное содержание, промыслительно заложенное в нашем прошлом, упраздняется. Не
хранение этого вечного сокровища, задача вновь возникающих поколений, а создание
новых ценностей, под углом зрения которых получает оценку прошлое".
Архимандрит Константин верно указывает, что идейной основой русского подлинного
консерватизма может быть только идея Третьего Рима. "Что такое - Историческая Россия?
Это не просто государство. Это и не особый исторический мир. Это - национально-
государственное образование, которое было промыслительно взращено для того, чтобы на
его плечи могло быть возложено ответственнейшее послушание: стать Третьим Римом -
и которое и стало им, в образе Московского Царства, принявшего наследие Византии. Что
может значить понятие консерватизма применительно к такому национально-
государственному образованию? Это не сохранение в неприкосновенности тех или иных
свойств и начал, особенностей и обыкновений, которые стали традиционной
принадлежностью государственной, общественной, народной, даже церковной жизни, ни
в отдельности, ни под каким-либо собирательным знаком. ЭТО - СОБЛЮДЕНИЕ
ВЕРНОСТИ СВОЕМУ ПРИЗВАНИЮ ТРЕТЬЕГО РИМА. Пред этой задачей
относительными показаться могут самые "консервативные" установки, способные
превратиться в начало революционное, противленческое, бунтарское, если они
противопоставляются, как нечто абсолютное, основной задаче Российского Целого: быть и
остаться Третьим Римом.
Совсем, конечно, не обязательно, чтобы именно под этим лозунгом творился этот
"консерватизм". Он может оставаться и никак не формулированным. Но именно он
должен ОПРЕДЕЛИТЬ все поведение, и семьи, и общества, и государства - каждого
отдельного элемента Российского Целого. Церковь не мыслится отдельно от государства,
которое не мыслится, в свою очередь, раздельно от Царя, находящегося в таинственно-
благодатной неотрывности от Церкви - и весь народ в целом обнимается началом
служения Вере, в этом видя и задачу каждого отдельного человека, спасающего свою душу
в этом святом общении и всего Русского Целого, милостью Божией превращенного в
Православное Царство, хранящее веру во вселенной до Второго Пришествия Христова.
Вот, что такое Историческая Россия".
Против подобного определения, что должно быть идейной основой истинного русского
консерватизма - возражать не приходится. Но приходится возразить против других,
неточных формулировок автора. Упрек архим. Константина, который он адресует к
русским историкам, что они отбросили в сторону "идеологический стержень нашего
прошлого", в первую очередь, должен быть обращен не к историкам Петербургского
периода, а к иерархам Православной Церкви, которые вспоминали об идее Третьего Рима
во все время этого периода не чаще, чем историки.
V
Допетровская Русь - не была, конечно, Святой Русью, Святая Русь - это только идеал, к
которому стремилась допетровская Русь, которая не хотела быть ни прекрасной, ни
богатой, ни сильной, а стремилась стать Святой Русью.
"Ни "Старая Англия", ни "Прекрасная Франция", ни "Ученая Германия", ни "Благородная
Испания" - никто из христианских наций не пленился самым существенным призывом
церкви, ни более, ни менее как именно к святости, свойству Божественному. А вот
неученая, бедная, смиренная, грустная северная страна не обольстилась, гордыми и
тщеславными эпитетами и вдруг дерзнула претендовать, если хотите, на сверхгордый
эпитет "святой", посвятила себя сверхземному идеалу святости, отдала ему свое сердце.
Психея нации захотела стать невестой Жениха Небесного, и этим выявила свое
благородство и свое величие..." ("Владимирский сборник", Белград).
"...русский человек ничего не знает выше христианства, да и представить не может. Он
всю землю свою, всю общность, всю Россию назвал христианством, "крестьянством".
Вникните в православие: это вовсе не одна только церковность и обрядность, это живое
чувство, обратившееся у народа нашего в одну из тех основных живых сил, без которых не
живут нации" (Достоевский). Подобная оценка Достоевского не есть неумеренное
преувеличение. Так же оценивают русский народ и европейские историки и философы,
преодолевшие высокомерие европейского шовинизма. Французский историк Леруа Болье
пишет:
"Русский народ должен быть поставлен первым среди многих истинно христианских
народов. Он христианин не только по своим обрядам, по своей внешности, чему он
придает такое большое значение: без форм нет и сущности; он христианин по своему
нутру, по своему духу. Евангельское золото в Церкви. В русском народе кроется дух
христианства, такой нежный, такой особый, какой не встречается в других народах
Европы".
Немец В. Шубарт пишет в "Европа и душа Востока": "В противоположность
прометеевскому человеку, русский обладает христианскими добродетелями в качестве
постоянных национальных свойств. Русские были христианами еще до обращения в
христианство".
"Гармонический дух живет во всем древнейшем русском христианстве. Православная
Церковь принципиально терпима. Она отрицает насильственное распространение своего
учения и порабощение совести. Она меняет свое поведение только со времен Петра I,
когда, подпав под главенство государства, она допустила ущемление им своих
благородных принципов".
Москва всегда смотрела на Константинополь, как на крепость Православия среди
латинского и басурманского моря. И взятие Византии турками глубоко потрясло всех
жителей Московской Руси. "...с самого покорения Константинополя, - пишет
Достоевский в "Дневнике Писателя" (1877 г.), весь огромный христианский Восток
невольно и вдруг обратил свой молящий взгляд на далекую Россию, только что вышедшую
тогда из своего татарского рабства, и как бы предугадал в ней будущее ее могущество, свой
будущий всеединящий центр себе во спасение. Россия же немедленно и не колеблясь
приняла знамя Востока и поставила царьградского двуглавого орла выше своего древнего
герба и тем как бы приняла обязательство перед всем православием; хранить его и все
народы, его исповедующие, от конечной гибели. В то же время и весь русский народ
совершенно подтвердил новое назначение России и царя своего в грядущих судьбах всего
Восточного мира. С тех пор главное, излюбленное наименование царя своего народа
твердо и неуклонно поставил и до сих пор видит в слове: "православный", "Царь
православный". Назвав так царя своего, он как бы признал в наименовании этом и
назначение его, - назначение охранителя, единителя, а когда прогремит веление Божие,
- и освободителя православия и всего христианства, его исповедующего, от
мусульманского и западного еретичества".
Еще большее потрясение испытали жители Средневековой Руси, чем от известия от взятия
Константинополя басурманами, при получении известия, что Константинопольский
патриарх и епископы на восьмом соборе во Флоренции в 1439 году отступились от
праотеческого православия и заключили унию с латинянами.
"С 1453 г. суд Божий над Вторым Римом стал уже ясен для всех простецов. Когда
агарянская мерзость запустения стала на месте святе, и св. София превратилась в мечеть, а
вселенский патриарх в раба султан, тогда мистическим центром мира стала Москва -
Третий и последний Рим. Это страшная, дух захватывающая высота историософского
созерцания и еще более страшная ответственность! Ряд московских публицистов высокого
литературного достоинства, с вдохновением, возвышающемся до пророчества, с
красноречием подлинно художественным не пишет, а поет ослепительные гимны
русскому правоверию, Белому царю московскому и Белой пресветлой России. Пульс
духовного волнения души русской возвышается до библейских высот.
Святая Русь оправдала свою претензию на деле. Она взяла на себя героическую
ответственность - защитницы православия во всем мире, она стала в своих глазах
мировой нацией, ибо Московская держава стала вдруг последней носительницей, броней
и сосудом Царства Христова в истории - Римом Третьим, а Четвертому Риму уже не
бывать... Так юная и смиренная душа народа - ученика в христианстве, в трагическом
испуге за судьбы церкви, выросла в исполина. Так родилось великодержавное сознание
русского народа и осмыслилась пред ним его последняя и вечная миссия. Тот, кто
дерзнул, еще не сбросив с себя окончательно ига Орды, без школ и университетов, не
сменив еще лаптей на сапоги, уже вместить духовное бремя и всемирную перспективу
Рима, тот показал, себя по природе способным на великие, тот внутренне стал великим.
Это преданность и верность русской души Православию - породили незабываемую,
исторически необратимую русскую культурную великодержавность и ее своеобразие.
Отвержение Московской Русью флорентийской унии, по верной характеристике нашего
историка С. М. Соловьева, "есть одно из тех великих решений, которые на многие века
вперед определяют судьбу народов... Верность древнему благочестию, провозглашенная
вел. кн. Василием Васильевичем, поддержала самостоятельность северо-восточной Руси в
1612 г., сделала невозможным вступление на московский престол польского королевича,
повела к борьбе за веру в польских владениях, произвела соединение Малой России с
Великой, условила падение Польши, могущество России и связь последней с
единоверными народами Балканского полуострова" ("Владимирский сборник").
Вот как вера в идею Третьего Рима выражалась у отца Петра I - Тишайшего Царя:
"Говорили, что на Св. Пасху (1656 г.) государь, христосуясь с греческими купцами,
бывшими в Москве, сказал между прочим к ним:
"Хотите вы и ждете ли, чтобы я освободил вас из плена и выкупил?". И когда они
отвечали: "Как может быть иначе?, как нам не желать этого?" - он прибавил: "Так, -
поэтому, когда вы возвратитесь в свою сторону, просите всех монахов и епископов молить
Бога и совершать литургию за меня, чтоб их молитвами дана была мне мощь отрубить
голову их врагу". И, пролив при этом обильные слезы, он сказал потом, обратившись к
вельможам: "Мое сердце сокрушается о порабощении этих бедных людей, которые стонут
в руках врагов нашей веры. Бог призовет меня к отчету в день суда, если, имея
возможность освободить их, я пренебрег этим. - Я не знаю, как долго будет продолжаться
это дурное состояние государственных дел, но со времени моего отца и предшественников
его, к нам не переставали приходить с жалобой на угнетение поработителей патриархи,
епископы, монахи и простые бедняки, из которых ни один не приходил иначе, как только
преследуемый суровой печалью и убегая от жестокости своих господ; и я боюсь вопросов,
которые мне предложит Творец в тот день: и порешил в своем уме, если Богу угодно, что
потрачу все свои войска и свою казну, пролью свою кровь до последней капли, но
постараюсь освободить их". На все это вельможи ответили ему: "Господи, даруй по
желанию сердца твоего" (Московское государство при царе Алексее Михайловиче и
патриархе Никоне, по запискам архидиакона Павла Алеппского. Соч. Ив. Оболенского.
Киев, 1876 г. Стр. 90)
VI
Взяв в виде руководящего религиозно-политического идеала - идеал Святой Руси -
русский народ выбрал один из самых трудно достижимых идеалов, этим, во многом,
объясняется трагичность хода русской истории: реализовать этот идеал трудно, а
отказаться от него, русские, по складу своей души, оформленной Православием не могут.
"Светскости, отчужденной от Церкви не знала Москва. Обособленного от Церкви на
Москве ничего не найдешь, как ни шарь по самым потаенным закоулкам. Если что и
оказалось как бы вне Церкви, то не в смысле действительной вне-церковности, а в плане
церковно-окрашенной борьбы. Равнодушной к Церкви самобытности нельзя представить
себе на фоне московской жизни". (Архим. Константин. "Империя Росс. и Св. Русь". Сб.
"Прав. Русь" за 1958 г.).
Западничество Петра было бунтом против московского Православия. "То была драма - не
только личная Петра: общенациональная, Европеизация с неотвратимостью рока легла на
Россию. Не внешний облик меняла она русской жизни. Она колебала основы внутреннего
мира, упраздняя сплошную целостность церковного сознания, которую, как благодатное
свойство русского народа, в его позднем, но одновременно-всеобщем принятии
христианства распознал перед лицом соблазна европейских ересей, св. Иосиф Волоцкий.
Петровская Реформа ни от кого не требовала неверности Православию, но она отменяла
всеобщую связанность русских людей церковным сознанием". (Архим. Константин.
"Роковая двуликость Имперской России". "Прав. путь", 1957 г.). "Трагедия Императорской
России и заключалась в том, что утрачивала она, даже и оставаясь щитом Святой Руси -
видеть ее истинную природу. Не отсюда ли разрыв традиций церковного искусства -
буквально возникший с началом Петербургского периода? СВОЕЙ жизнью начинала жить
Императорская Россия - СВОЕЙ продолжала жить Святая Русь". ("Империя Россия и
Святая Русь", стр. 19).
Русская душа, в лучших своих чертах, оформлена и отшлифована Православием.
Целостный, гармонический склад русской души - дело Православия. Православие -
первое и последнее духовное увлечение русского народа. Поэтому судьба русского народа
слита с судьбами Православия и вытекающей из него религиозно-национальной идеей о
Святой Руси. Цветет Православие и питает своими живительными соками русскую жизнь
и русскую культуру - цветет и русская культура. Никнет Православие, вскоре никнет и
вянет и русская жизнь. Н. Лосский в книге "Достоевский и его христианское
миропонимание" пишет: "Русский человек может совершать великие подвиги во имя
Абсолютного идеала, но он может и глубоко пасть, если утратит его". Между творческой
силой русского и его поступками "не стоит, как ограничивающий и направляющий фактор,
его эмпирический характер, не помогае
Категория: История | Добавил: NATALYA | Теги: история, масонство
Просмотров: 423 | Загрузок: 127 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: