Антон Чехов. Дуэль - Литература - Библиотека - Библиотека "Приятное с Полезным" - Приятное с Полезным: творчество,лайфхаки,мистика, и др.
Главная » Файлы » Библиотека » Литература

Антон Чехов. Дуэль
[ Скачать с сервера (61.4Kb) ] 25.12.2009, 01:21
Антон Чехов. Дуэль
Антон Чехов. Дуэль
Издательство `Художественная литература`, М., 1968.
I
Было восемь часов утра - время, когда офицеры, чиновники и приезжие
обыкновенно после жаркой, душной ночи купались в море и потом шли в павильон
пить кофе или чай. Иван Андреич Лаевский, молодой человек лег двадцати
восьми, худощавый блондин, в фуражке министерства финансов и в туфлях, придя
купаться, застал на берегу много знакомых и между ними своего приятеля,
военного доктора Самойленко.
С большой стриженой головой, без шеи, красный, носастый, с мохнатыми
черными бровями и с седыми бакенами, толстый, обрюзглый, да еще вдобавок с
хриплым армейским басом, этот Самойленко на всякого вновь приезжавшего
производил неприятное впечатление бурбона и хрипуна, но проходило два-три
дня после первого знакомств, и лицо его начинало казаться необыкновенна
добрым, милым и даже красивым. Несмотря на свою неуклюжесть и грубоватый
тон. эго был человек смирный, безгранично добрый, благодушный и
обязательный. Со всеми в городе он был на `ты`, всем давал деньги взаймы,
всех лечил, сватал, мирил, устраивал пикники, на которых жарил шашлык и
варил очень вкусную уху из кефалей; всегда он за кого-нибудь хлопотал и
просил и всегда чему-нибудь радовался. По общему мнению, он был безгрешен, и
водились за ним только две слабости: во-первых, он стыдился своей доброты и
старался маскировать ее суровым взглядом и напускною грубостью, и,
во-вторых, он любил, чтобы фельдшера и солдаты называли его вашим
превосходительством, хотя был только статским советником.
- Ответь мне, Александр Давидыч, на один вопрос, - начал Лаевский,
когда оба они, он и Самойленко, вошли в воду по самые плечи. - Положим, ты
полюбил женщину и сошелся с ней; прожил ты с нею, положим, больше двух лет и
потом, как это случается, разлюбил и стал чувствовать, что она для тебя
чужая. Как бы ты поступил в таком случае?
- Очень просто. Иди, матушка, на все четыре стороны - и разговор весь.
- Легко сказать! Но если ей деваться некуда? Женщина она одинокая,
безродная, денег ни гроша, работать не умеет...
- Что ж? Единовременно пятьсот в зубы или двадцать пять помесячно - и
никаких. Очень просто.
- Допустим, что у тебя есть и пятьсот и двадцать пять помесячно, но
женщина, о которой я говорю, интеллигентна и горда. Неужели ты решился бы
предложить ей деньги? И в какой форме?
Самойленко хотел что-то ответить, но в это время большая волна накрыла
их обоих, потом ударилась берег и с шумом покатилась назад по мелким камням.
Приятели вышли на берег и стали одеваться.
- Конечно, мудрено жить с женщиной, если не любишь, - сказал
Самойленко, вытрясая из сапога песок. - Но надо. Ваня, рассуждать по
человечности. Доводись до меня, то я бы к виду ей не показал, что разлюбил,
а жил бы с ней до самой смерти.
Ему вдруг стало стыдно своих слов; он спохватился и сказал:
- А но мне, хоть бы и вовсе баб не было. Ну их к лешему!
Приятели оделись и пошли в павильон. Тут Самойлеико был своим
человеком, и для него имелась даже особая посуда. Каждое утро ему подавали
на подносе чашку кофе, высокий граненый стакан с водою и со льдом и рюмку
коньяку; он сначала выпивал коньяк, потом горячий кофе, потом воду со льдом,
и это, должно быть, было очень вкусно, потому что после питья глаза у него
становились маслеными, он обеими руками разглаживал бакены и говорил, глядя
на море:
- Удивительно великолепный вид!
После долгой ночи, потраченной на невеселые, бесполезные мысли, которые
метали спать и, казалось, усиливали духоту и мрак ночи, Лаевский чувствовал
себя разбитым и вялым. От купанья и кофе ему не стало лучше.
- Будем, Александр Давндыч, продолжать наш разговор, - сказал он. - Я
не буду скрывать и скажу тебе откровенно, как другу: дела мои с Надеждой
Федоровной плохи... очень плохи! Извини, что я посвящаю тебя в свои танцы,
но мне необходимо высказаться.
Самойлоеко, предчувствовавший, о чем будет речь, потупил глаза и
застучал пальцами по столу.
- Я прожил с нею два года и разлюбил... - продолжал Лаевский, - то
есть, вернее, я понял, что никакой любви не было... Эти два года были -
обман.
У Лаевского была привычка во время разговора внимательно осматривать
свои розовые ладони, грызть ногти или мять пальцами манжеты. И теперь он
делал то же самое.
- Я отлично знаю, ты не можешь мне помочь, - сказал он, - но говорю
тебе, потому что для нашего брата неудачника и лишнего человека все спасение
в разговорах. Я должен обобщать каждый свой поступок, я должен находить
объяснение и оправдание своей нелепой жизни в чьих-нибудь теориях, в
литературных типах, в том, например, что мы, дворяне, вырождаемся, и
прочее... В прошлую ночь, например, я утешал себя тем, что все время думал:
ах, как прав Толстой, безжалостно прав! И мне было легче от этого. В самом
деле, брат великий писатель! Что ни говори.
Самойленко, никогда не читавший Толстого и каждый дет, собиравшийся
прочесть его, сконфузился и сказал:
- Да, все писатели пишут из воображения, а он прямо с натуры...
- Боже моя, - вздохнул Лаевский, - до какой степени мы искалечены
цивилизацией! Полюбил я замужнюю женщину; она меня тоже... Вначале у нас
были и поцелуи, и тихие вечера, и клятвы, и Спенсер, и идеалы, и общие
интересы... Какая ложь! Мы бежали, в сущности, от мужа, но лгали себе, что
бежим от пустоты нашей интеллигентной жизни. Будущее наше рисовалось нам
так: вначале на Кавказе, пока мы ознакомимся с местом и людьми, я надену
вицмундир и буду служить, потом же на просторе возьмем себе клок земли,
будем трудиться в поте лица, заведем виноградник, поле и прочее. Если бы
вместо меня был ты или этот твой зоолог фон Корен, то вы, быть может,
прожили бы с Надеждой Федоровной тридцать лет и оставили бы своим
наследникам богатый виноградник и тысячу десятин кукурузы, я же почувствовал
себя банкротом с первого дня. В городе невыносимая жара, скука, безлюдье, а
выйдешь в поле, там под каждым кустом и камнем чудятся фаланги, скорпионы и
змеи, а за нолем горы и пустыня. Чуждые люди, чуждая природа, жалкая
культура - все это, брат, не так легко, как гулять по Невскому в шубе, под
ручку с Надеждой Федоровной и мечтать о теплых краях. Тут нужна борьба не на
жизнь, а на смерть, а какой я боец? Жалкий неврастеник, белоручка... С
первого же дня я понял, что мысли мои о трудовой жизни и винограднике - ни к
черту. Что же касается любви, то я должен тебе сказать, что жить с женщиной,
которая читала Спенсера и пошла для тебя на край света, так же не интересно,
как с любой Анфисой или Акулиной. Так же пахнет утюгом, пудрой и
лекарствами, то же папильотки каждое утро и тот же самообман...
- Без утюга нельзя в хозяйстве, - сказал Самойленко, краснея от того,
что Лаевский говорит с ним так откровенно о знакомой даме. - Ты. Ваня,
сегодня не в духе, я замечаю. Надежда Федоровна женщина прекрасная,
образованная, ты - величайшего ума человек... Конечно, вы не венчаны, -
продолжал Самойленко, оглядываясь на соседние столы, - но ведь это не ваша
вина, и к тому же... надо быть без предрассудков и стоять на уровне
современных идей. Я сам стою за гражданский брак, да... Но, по-моему, если
раз сошлись, то надо жить до самой смерти.
- Без любви?
- Я тебе сейчас объясню, - сказал Самойленко. - Лет восемь назад у нас
тут был агентом старичок, величайшего ума человек. Так вот он говаривал: в
семейной жизни главное - терпение. Слышишь, Ваня? Не любовь, а терпение.
Любовь продолжаться долго не может. Года два ты прожил в любви, а теперь,
очевидно, твоя семейная жизнь вступила в тот период, когда ты, чтобы
сохранить равновесие, так сказать, должен пустить в ход все свое терпение...
- Ты веришь своему старичку агенту, для меня же его совет -
бессмыслица. Твой старичок мог лицемерить, он мог упражняться в терпении и
при этом смотреть на нелюбимого человека, как на предмет, необходимый для
его упражнений, но я еще не пал так низко; если мне захочется упражняться в
терпении, то я куплю себе гимнастические гири или норовистую лошадь, но
человека * оставлю в покое.
Самойленко потребовал белого вина со льдом. Когда выпили но стакану.
Лаевский вдруг спросил:
- Скажи, пожалуйста, что значит размягчение мозга?
- Это, как бы тебе объяснить... такая болезнь, когда мозги становятся
мягче... как бы разжижаются.
- Излечимо?
- Да, если болезнь не запущена. Холодные души, мушка... Ну, внутрь
чего-нибудь.
- Так... Так вот видишь ли, какое мое положение. Жить с нею я не могу:
это выше сил моих. Пока я с тобой, я вот и философствую и улыбаюсь, но дома
я совершенно падаю духом. Мне до такой степени жутко, что если бы мне
сказали, положим, что я обязан прожить с нею еще хоть один месяц, то я,
кажется, пустил бы себе пулю в лоб. И в то же время разойтись с ней нельзя.
Она одинока, работать не умеет, денег нет ни у меня, ни у нее... Куда она
денется? К кому пойдет? Ничего не придумаешь... Ну вот, скажи: что делать?
- М-да... - промычал Самойленко, не зная, что ответить. - Она тебя
любит?
- Да, любит настолько, насколько ей в ее годы и при ее темпераменте
нужен мужчина. Со мной ей было бы так же трудно расстаться, как с пудрой или
папильотками. Я для нее необходимая составная часть ее будуара.
Самойленко сконфузился.
- Ты сегодня, Ваня, не в духе, - сказал он. - Не спал, должно быть...
- Да, плохо спал... Вообще, брат, скверно себя чувствую. В голове
пусто, замирания сердца, слабость какая-то... Бежать надо!
- Куда?
- Туда, на север. К соснам, к грибам, к людям, к идеям... Я бы отдал
полжизни, чтобы теперь где-нибудь в Московской губернии или в Тульской
выкупаться в речке, озябнуть, знаешь, потом бродить часа три хоть с самым
плохоньким студентом и болтать, болтать... А сеном-то как пахнет! Помнишь? А
но вечерам, когда гуляешь в саду, из дому доносятся звуки рояля, слышно, как
идет поезд...
Лаевский засмеялся от удовольствия, на глазах у него выступили слезы,
и, чтобы скрыть их, он, не вставая с места, потянулся к соседнему столу за
спичками.
- А я уже восемнадцать лет не был в России, - сказал Самойленко. -
Забыл уж, как там. По-моему, великолепнее Кавказа и края нет.
- У Верещагина есть картина: на дне глубочайшего колодца томятся
приговоренные к смерти. Таким вот точно колодцем представляется мне твой
великолепный Кавказ. Если бы мне предложили что-нибудь из двух: быть
трубочистом в Петербурге или быть здешним князем, то я взял бы место
трубочиста.
Лаевский задумался. Глядя на его согнутое тело, на глаза, устремленные
в одну точку, на бледное, вспотевшее лицо и впалые виски, на изгрызенные
ногти и на туфлю, которая свесилась у пятки и обнаружила дурно заштопанный
чулок, Самойленко проникся жалостью и, вероятно. Потому, что Лаевский
напомнил ему беспомощного ребенка, спросил:
- Твоя мать жива?
- Да, но мы с ней разошлись. Она не могла мне простить этой связи.
Самойленко любил своего приятеля. Он видел в Лаевском доброго малого,
студента, человека-рубаху, с которым можно было и выпить, и посмеяться, и
потолковать но душе. То, что он понимал в нем, ему крайне не правилось.
Лаевский пил много и не вовремя, играл в карты, презирал свою службу, жил не
по средствам, часто употреблял в разговоре непристойные выражения, ходил по
улице в туфлях и при посторонних ссорился с Надеждой Федоровной - и это не
нравилось Самойленку. А то, что Лаевский был когда-то на филологическом
факультете, выписывал теперь два толстых журнала, говорил часто так умно,
что только немногие его понимали, жил с интеллигентной женщиной - всего
этого не понимал Самойленко, и это ему нравилось, и он считал Лаевского выше
себя и уважал его.
- Еще одна подробность, - сказал Лаевский, встряхивая головой. - Только
это между нами. Я пока скрываю от Надежды Федоровны, не проболтайся при
ней... Третьего дня я получил письмо, что ее муж умер от размягчения мозга.
- Царство небесное... - вздохнул Самойленко. - Почему же ты от нее
скрываешь?
- Показать ей это письмо значило бы: пожалуйте в церковь венчаться. А
надо сначала выяснить наши отношения. Когда она убедится, что продолжать
жить вместе мы не можем, я покажу ей письмо. Тогда: это будет безопасно.
- Знаешь что, Ваня? - сказал Самойленко, и лицо его вдруг приняло
грустное и умоляющее выражение, как будто он собирался просить о чем-то
очень сладком и боялся, что ему откажут. - Женись, голубчик!
- Зачем?
- Исполни свой долг перед этой прекрасной женщиной! Муж у нее умер, и
таким образом само провидение указывает тебе, что делать!
- Но пойми, чудак, что это невозможно. Жениться без любви так же подло
и недостойно человека, как служить обедню не веруя.
- Но ты обязан!
- Почему же я обязан? - спросил с раздражением Лаевский.
- Потому что ты увез ее от мужа и взял на свою ответственность!
- Но тебе говорят русским языком: я не люблю!
- Ну, любви нет, так почитай, ублажай...
- Почитай, ублажай... - передразнил Лаевский. - Точно она игуменья...
Плохой ты психолог и физиолог, если думаешь, что, живя с женщиной, можно
выехать на одном только почтении да уважении. Женщине прежде всего нужна
спальня.
- Ваня, Ваня... - сконфузился Самойленко.
- Ты - старый ребенок, теоретик, а я - молодой старик и практик, и мы
никогда не поймем друг друга. Прекратим лучше этот разговор. Мустафа! -
крикнул Лаевский человеку. - Сколько с нас следует?
- Нет, нет... - испугался доктор, хватая Лаевского за руку. - Это я
заплачу. Я требовал. Запиши за мной! - крикнул он Мустафе.
Приятели встали и молча пошли по набережной. У входа на бульвар они
остановились и на прощанье пожали друг другу руки.
- Избалованы вы очень, господа! - вздохнул Самойленко. - Послала тебе
судьба женщину, молодую, красивую, образованную - и ты отказываешься, а мне
бы дал бог хоть кривобокую старушку, только ласковую и добрую, и как бы я
был доволен! Жил бы я с ней на своем виноградинке и...
Самойленко спохватился и сказал:
- И пускай бы она там, старая ведьма, самовар ставила.
Простившись с Лаевским, он пошел по бульвару. Когда он, грузный,
величественный, со строгим выражением на лице, в своем белоснежном кителе и
превосходно вычищенных сапогах, выпятив вперед грудь, на которой красовался
Владимир с бантом, шел по бульвару, то в это время он очень нравился себе
самому, и ему казались, что весь мир смотрит на него с удовольствием. Не
поворачивая головы, он посматривал но сторонам и находил. что бульвар вполне
благоустроен, что молодые кипарисы. Эвкалипты и некрасивые, худосочные
пальмы очень красивы и будут со временем давать широкую тень, что черкесы -
честный и гостеприимный народ. `Странно, что Кавказ Лаевскому не нравится, -
думал он, - очень странно`. Встретились пять солдат с ружьями и отдали ему
честь. По правую сторону бульвара по тротуару прошла жена одного чиновника с
сыном-гимназистом.
- Марья Константиновна, доброе утро! - крикнул ей Самойленко, приятно
улыбаясь. - Купаться ходили? Ха-ха-ха... Почтение Никодиму Александрычу!
И он пошел дальше, продолжая приятно улыбаться, но, увидев идущего
навстречу военного фельдшера, вдруг нахмурился, остановил его и спросил:
- Есть кто-нибудь в лазарете?
- Никого, ваше превосходительство.
- А?
- Никого, ваше превосходительство.
- Хорошо, ступай...
Величественно покачиваясь, он направился к лимонадной будке, где за
прилавком сидела старая, полногрудая еврейка, выдававшая себя за грузинку, и
сказал ей так громко, как будто командовал полком:
- Будьте так любезны, дайте мне содовой воды!
II
Нелюбовь Лаевского к Надежде Федоровне выражалась главным образом в
том, что все, что она говорила и делала, казалось ему ложью или похожим на
ложь, и все, что он читал против женщин и любви, казалось ему, как нельзя
лучше подходило к нему, к Надежде Федоровне и ее мужу. Когда он вернулся
домой, она, уже одетая и причесанная, сидела у окна и с озабоченным лицом
пила кофе и перелистывала книжку толстого журнала, и он подумал, что питье
кофе - не такое уж замечательное событие, чтобы из-за него стоило делать
озабоченное лицо, и что напрасно она потратила время на модную прическу, так
как нравиться тут некому и не для чего. И в книжке журнала он увидел ложь.
Он подумал, что одевается она и причесывается, чтобы казаться красивой, и
читает для того, чтобы казаться умной.
- Ничего, если я сегодня пойду купаться? - спросила она.
- Что ж? Пойдешь или не пойдешь, от этого землетрясения не будет,
полагаю...
- Нет, я потому спрашиваю, что как бы доктор не рассердился.
- Ну и спроси у доктора. Я не доктор.
На этот раз Лаевскому больше всего не понравилась у Надежды Федоровны
ее белая, открытая шея и завитушки волос на затылке, и он вспомнил, что Анне
Карениной, когда она разлюбила мужа, не нравились прежде всего его уши, и
подумал: `Как это верно! как верно!` Чувствуя слабость и пустоту в голове,
он пошел к себе в кабинет, лег на диван и накрыл лицо платком, чтобы не
надоедали мухи. Вялые, тягучие мысли все об одном и том же потянулись в его
мозгу, как длинный обоз в осенний ненастный вечер, и он впал в сонливое,
угнетенное состояние. Ему казалось, что он виноват перед Надеждой Федоровной
и перед ее мужем и что муж умер по его вине. Ему казалось, что он виноват
перед своею жизнью, которую испортил, перед миром высоких идей, знаний и
труда, и этот чудесный мир представлялся ему возможным и существующим не
здесь, на берегу, где бродят голодные турки и ленивые абхазцы, а там, на
севере, где опера, театры, газеты и все виды умственного труда. Честным,
умным, возвышенным и чистым можно быть только там, а не здесь. Он обвинял
себя в том, что у него нет идеалов и руководящей идеи в жизни, хотя смутно
понимал теперь, что это значит. Два года тому назад, когда он полюбил
Надежду Федоровну, ему казалось, что стоит ему только сойтись с Надеждой
Федоровной и уехать с нею на Кавказ, как он будет спасен от монотонности и
пустоты жизни: так и теперь он был уверен, что стоит ему только бросить
Надежду Федоровну и уехать в Петербург, как он получит все, что ему нужно.
- Бежать! - пробормотал он, садясь и грызя ногти. - Бежать!
Воображение его рисовало, как он садится на пароход и потом завтракает,
пьет холодное пиво, разговаривает на палубе с дамами, потом в Севастополе
садится в поезд и едет. Здравствуй, свобода! Станции мелькают одна за
другой, воздух становится все холоднее и жестче, вот березы и ели, вот
Курск, Москва... В буфетах щи, баранина с кашей, осетрина, пиво, одним
словом, не азиатчина, а Россия, настоящая Россия. Пассажиры в поезде говорят
о торговле, новых певцах, о франко-русских симпатиях: всюду чувствуется
живая, культурная, интеллигентная, бодрая жизнь... Скорей, скорей! Вот,
наконец, Невский, Большая Морская, а вот Ковенский переулок, где он жил
когда-то со студентами, вот милое серое небо, моросящий дождик, мокрые
извозчики...
- Иван Андреич! - позвал кто-то из соседней комнаты. - Вы дома?
- Я здесь! - отозвался Лаевский. - Что вам?
- Бумаги!
Лаевский поднялся лениво, с головокружением, и, зевая, шлепая туфлями,
пошел в соседнюю комнату. Там у открытого окна на улице стоял один из его
молодых сослуживцев и раскладывал на подоконнике казенные бумаги.
- Сейчас, голубчик, - мягко сказал Лаевский и пошел отыскивать
чернильницу; вернувшись к окну, он, не читая, подписал бумаги и сказал: -
Жарко!
- Да-с. Вы придете сегодня?
- Едва ли... Нездоровится что-то. Скажите, голубчик, Шешковскому, что
после обеда я зайду к нему.
Чиновник ушел. Лаевский опять лег у себя на диване и начал думать:
`Итак, надо взвесить все обстоятельства и сообразить.
Прежде чем уехать отсюда, я должен расплатиться с долгами. Должен я
около двух тысяч рублей. Денег у меня нет... Это, конечно, не важно; часть
теперь заплачу как-нибудь, а часть вышлю потом из Петербурга. Главное.
Надежда Федоровна... Прежде всего надо выяснить паши отношения... Да`.
Немного погодя он соображал: не пойти ли лучше к Самойленко
посоветоваться?
`Нейти можно, - думал он, - но какая польза от этого? Опять буду
говорить ему некстати о будуаре, о женщинах, о том, что честно или нечестно.
Какие тут, черт подери, могут быть разговоры о честном или нечестном, если
поскорее надо спасать жизнь мою, если я задыхаюсь в этой проклятой неволе и
убиваю себя?.. Надо же, наконец, понять, что продолжать такую жизнь, как
моя, - это подлость и жестокость, пред которой все остальное мелко и
ничтожно. Бежать! - бормотал он, садясь. - Бежать!`
Пустынный берег моря, неутолимый зной и однообразие дымчатых лиловатых
гор, вечно одинаковых и молчаливых, вечно одиноких, нагоняли на него тоску
и, как казалось, усыпляли и обкрадывали его. Быть может, он очень умен,
талантлив, замечательно честен; быть может, если бы со всех сторон его не
замыкали море и горы, из него вышел бы превосходный земский деятель,
государственный человек, оратор, публицист, подвижник. Кто знает! Если так,
то не глупо ли толковать, честно это или нечестно, если даровитый и полезный
человек, например, музыкант или художник, чтобы бежать из плена, ломает
стену и обманывает своих тюремщиков? В положении такого человека все честно.
В два часа Лаевский и Надежда Федоровна сели обедать. Когда кухарка
подала им рисовый суп с томатами, Лаевский сказал:
- Каждый день одно и то же. Отчего бы не сварить щей?
- Капусты нет.
- Странно. И у Самойленка варят щи с капустой, и у Марьи Константиновны
щи, один только я почему-то обязан есть эту сладковатую бурду. Нельзя же
так, голубка.
Как это бывает у громадного большинства супругов, раньше у Лаевского и
у Надежды Федоровны ни один обед не обходился без капризов и сцен, но с тех
пор как Лаевский решил, что он уже не любит, он старался во всем уступать
Надежде Федоровне, говорил с пою мягки и вежливо, улыбался, называл
голубкой.
- Этот суп похож вкусом на лакрицу, - сказал он, улыбаясь; он делал над
собою усилия, чтобы казаться приветливым, но не удержался и сказал: - Никто
у нас не смотрит за хозяйством... Если уж ты так больна или занята чтением,
то, изволь, я займусь нашей кухней.
Раньше она ответила бы ему: `Займись`, или: `Ты, я вижу, хочешь из меня
кухарку сделать`, - но теперь только робко взглянула на него и покраснела.
- Ну, как ты чувствуешь себя сегодня? - спросил он ласково.
- Сегодня ничего. Так, только маленькая слабость.
- Надо беречься, голубка. Я ужасно боюсь за тебя.
Надежда Федоровна была чем-то больна. Самойленко говорил, что у нее
перемежающаяся лихорадка, и кормил ее хиной; другой же доктор, Устимович,
высокий, сухощавый, нелюдимый человек, который днем сидел дома, а по
вечерам, заложив назад руки и вытянув вдоль спины трость, тихо разгуливал по
набережной и кашлял, находил. что у нее женская болезнь, и прописывал
согревающие компрессы. Прежде, когда Лаевский любил, болезнь Надежды
Федоровны возбуждала в нем жалость и страх, теперь же и в болезни он видел
ложь. Желтое, сонное лицо, вялый взгляд и зевота, которые бывали у Надежды
Федоровны после лихорадочных припадков, и то, что она во время припадка
лежала под пледом и была похожа больше на мальчика, чем на женщину, и что в
ее комнате было душно и нехорошо пахло, - все это, по его мнению, разрушало
иллюзию и было протестом против любви и брака.
На второе блюдо ему подали шпинат с крутыми яйцами, а Надежде
Федоровне, как больной, кисель с молоком. Когда она с озабоченным лицом
сначала потрогала ложкой кисель и потом стала лениво есть его, запивая
молоком, и он слышал ее глотки, им овладела такая тяжелая ненависть, что у
него даже зачесалась голова. Он сознавал, что такое чувство было бы
оскорбительно даже в отношении собаки, но ему было досадно не на себя, а на
Надежду Федоровну за то, что она возбуждала в нем это чувство, и он понимал,
почему иногда любовники убивают своих любовниц. Сам бы он не убил, конечно,
но, доведись ему теперь быть присяжным, он оправдал бы убийцу.
- Merci, голубка, - сказал он после обеда и поцеловал Надежду Федоровну
в лоб.
Придя к себе в кабинет, он минут пять ходил из угла в угол, искоса
поглядывая на сапоги, потом сел на диван и пробормотал:
- Бежать, бежать! Выяснить отношения и бежать! Он лег на диван и опять
вспомнил, что муж Надежды Федоровны, быть может, умер по его вино.
- Обвинять человека в том, что он полюбил или разлюбил, это глупо, -
убеждал он себя, лежа и задирая ноги, чтобы надеть сапоги. - Любовь и
ненависть не в нашей власти. Что же касается мужа, то я, быть может.
косвенным образом был одною из причин его смерти, но опять-таки виноват ли я
в том, что полюбил его жену, а жена - меня?
Затем он встал и, отыскав свою фуражку, отправился к своему сослуживцу
Шешковскому, у которого каждый день собирались чиновники играть в винт и
пить холодное пиво.
`Своею нерешительностью я напоминаю Гамлета, - думал Лаевский дорогой.
- Как верно Шекспир подметил! Ах, как верно!`
III ....
Категория: Литература | Добавил: NATALYA | Теги: Чехов
Просмотров: 263 | Загрузок: 46 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: