АЛАЯ БУКВА - Литература - Библиотека - Библиотека "Приятное с Полезным" - Приятное с Полезным: творчество,лайфхаки,мистика, и др.
Главная » Файлы » Библиотека » Литература

АЛАЯ БУКВА
[ Скачать с сервера (146.9Kb) ] 05.12.2010, 15:42
Натаниель Готорн

ТАМОЖНЯ (Вступительный очерк к роману "Алая буква")

АЛАЯ БУКВА

Натаниель Готорн

ТАМОЖНЯ

(Вступительный очерк к роману "Алая буква")

Хотя я и не склонен распространяться о себе и своих делах, сидя у

домашнего очага или в кругу друзей, все же, как ни странно, мною дважды

овладевал биографический зуд, понуждая обратиться непосредственно к публике.

Впервые это случилось года четыре назад, когда без всяких разумных причин,

которые мог бы привести в качестве оправдания снисходительный читатель или

навязчивый автор, я облагодетельствовал общество описанием своей жизни в

нерушимой тишине Старой Усадьбы. И так как мне тогда посчастливилось найти

за пределами моего уединенного жилища нескольких слушателей, я теперь снова

хватаю публику за пуговицу и делюсь с ней воспоминаниями о моей трехлетней

работе в таможне. Никто еще так добросовестно не следовал примеру

знаменитого "П. П., приходского писца". Дело, по-видимому, в том, что когда

автор отдает на произвол стихий исписанные им листки, он обращается не к тем

многочисленным читателям, которые сразу же отложат книгу в сторону или вовсе

не возьмут в руки, а к тем немногим, которые поймут ее лучше, чем

большинство спутников его юности и зрелых лет. Конечно, некоторые писатели

идут куда дальше и позволяют себе пускаться в такие откровенные признания,

какие человеку дозволено делать в присутствии лишь одного-единственного,

родственного ему по духу и сердцу, существа. Как будто брошенная в шумный

мир книга непременно отыщет отделившуюся от автора половинку и соединит его

с нею, тем самым восполнив круг его существования! Однако вряд ли пристойно

говорить все - даже когда говоришь от третьего лица. И так как мысль

съеживается, а язык примерзает к гортани, если у говорящего нет настоящей

связи со слушателями, ему простительно воображать, что он беседует с другом,

чутким и внимательным, хотя и не слишком близким. От такого приятного

сознания наша природная сдержанность оттаивает, мы принимаемся болтать об

окружающем и даже о нас самих, по-прежнему, однако, не приподнимая покрова

над нашим сокровенным "я". Мне думается, что только в такой степени и в

таких пределах писатель может быть автобиографичным, не нарушая при этом ни

интересов читателя, ни своих собственных.

Кроме того, очерк "Таможня" еще и потому имеет известное право на

существование - право, всегда признаваемое литературой, - что в нем я

рассказываю, как попали в мои руки многие страницы этой книги, а также

привожу доказательства истинности изложенной в ней истории. Таким образом,

единственной настоящей причиной моего прямого обращения к публике является

желание показать, что я всего лишь редактор, или чуть больше, этой самой

многословной из всех напечатанных мною повестей. Я позволил себе, не

отклоняясь от основной цели, дать несколькими дополнительными штрихами

беглый набросок людей, чей образ жизни до сих пор нигде не был описан. В

числе этих людей находился и сам автор.

В моем родном городе Салеме, вблизи сооружения, которое еще полвека

назад, во времена Кинга Дарби, было шумной пристанью, а теперь превратилось

в скопище полуразрушенных деревянных складов и почти не обнаруживает

признаков торговой жизни, если не считать брига или барка, выгружающего кожи

где-нибудь посреди его меланхолических просторов, или шхуны из Новой

Шотландии, сбрасывающей у выезда в город груз дров, - повторяю, вблизи этой

частенько затопляемой приливом обветшалой пристани, где кайма чахлой травы

вокруг вытянутых в ряд строении свидетельствует о вялой, поступи

десятилетий, стоит поместительное кирпичное здание, выходящее окнами фасада

на это не слишком веселое место и на другой берег бухты. На его крыше

ежедневно, ровно с половины девятого утра и до полудня, развевается при

ветре и вяло свешивается во время затишья флаг республики. Тринадцать полос

на нем расположены не горизонтально, а вертикально, указывая тем самым, что

правительство дяди Сэма представлено здесь только гражданскими властями.

Балкон над лестницей с широкими гранитными ступенями покоится на деревянных

колоннах портика. Вход увенчан огромным экземпляром американского орла с

распростертыми крыльями, щитом перед грудью и, если память мне не изменяет,

пучком молний вперемежку с зазубренными стрелами в каждой лапе. С обычной

неуравновешенностью характера, свойственной этой злосчастной птице, она

своими гневными глазами, клювом и свирепостью осанки словно грозит погибелью

безобидному населению городка, особенно предостерегая жителей, которым

сколько-нибудь дорого их благополучие, от вторжения в пределы, осененные ее

крыльями. Тем не менее немало граждан и сейчас пытаются укрыться под крылом

федерального орла, видимо полагая, что, несмотря на его сварливый вид, грудь

у него мягка и уютна, как пуховая подушка. Но даже в лучшие минуты он не

слишком добродушен и рано или поздно - скорее рано, чем поздно, - отгоняет

своих птенцов, предварительно исцарапав их, клюнув или ранив зазубренной

стрелой.

Обильная трава в расселинах мостовой вокруг описанного нами здания - с

этой минуты мы будем называть его портовой таможней - говорит о том, что за

последнее время оно не подвергалось буйному натиску, деловой жизни. Однако в

иные месяцы выпадают такие утра, когда дела движутся оживленнее. В этих

случаях старожилы могли бы вспомнить о годах перед последней войной с

Англией, когда Салем был настоящим портом, а не таким, как сейчас,

презираемым даже местными купцами и судовладельцами, которые не препятствуют

его пристаням ветшать и осыпаться, между тем как товары этих купцов

бесполезно и незаметно вливаются в мощный поток нью-йоркской и бостонской

торговли. В такие утра, когда несколько судов, большей частью африканских

или южноамериканских, одновременно прибывают или готовятся к отплытию, на

гранитных ступенях звучат торопливые шаги многих поднимающихся и

спускающихся людей. Здесь можно встретить, прежде чем его встретит

собственная жена, только что вернувшегося в порт загорелого шкипера, который

несет под мышкой облупленную консервную жестянку с судовыми документами.

Сюда же приходит судовладелец, веселый или сумрачный, любезный или

насупленный, в зависимости от того, какие товары доставлены по его указанию

из только что закончившегося плаванья, - такие, которые быстро превратятся в

золото, или же, напротив, такие, что лягут на плечи хозяина громоздким,

никому не нужным грузом. Здесь мы также видим зародыш морщинистого,

седобородого, измученного заботой купца в лице молодого расторопного клерка,

который входит во вкус торговли, как волчонок - во вкус крови, и уже

отправляет собственные товары на хозяйском корабле, хотя ему больше пристало

бы пускать кораблики у мельничной запруды. Видим мы на пристани и уходящего

в дальнее плаванье матроса, которому нужно свидетельство о гражданстве, и

другого матроса, только что высадившегося, худого и бледного, ожидающего

направления в госпиталь. Не следует забывать и капитанов обветшалых шхун,

привозящих дрова из британских владений, - грубоватых моряков, не обладающих

внешней живостью янки, но вносящих немаловажную лепту в нашу хиреющую

торговлю.

Если собрать всех этих людей, как они порой собирались на самом деле, и

присоединить к ним для разнообразия несколько случайных посетителей, таможня

на время станет весьма оживленным местом. Однако, поднявшись по ступенькам,

вы значительно чаще увидите на площадке перед входом, если дело происходит

летом, или в соответственных помещениях, если холодно и дождливо, почтенных

джентльменов, развалившихся в старомодных креслах, откинутых на задних

ножках спинками к стене. Обычно эти джентльмены спят, но иногда вступают в

разговор между собой. Их голоса, сильно напоминающие храп, отличаются тем

отсутствием энергии, которое свойственно обитателям богаделен и прочим

человеческим существам, полностью зависящим от благотворителей, от

пожизненной должности, словом, от чего угодно, только не от их личных

усилий. Описанные старцы, сидящие, подобно Матфею, у входа в таможню, но

едва ли могущие рассчитывать на то, что их призовут к совершению

апостольских деяний, и являются таможенными чиновниками.

Дальше, по левую руку от входной двери, расположена контора - комната

размером пятнадцать на пятнадцать футов, с очень высоким потолком и тремя

полукруглыми окнами; два из них выходят на упомянутую запустелую пристань,

третье - на узкий переулок и прилегающую к нему часть Дарби-стрит. Из всех

трех видны лавки бакалейщиков, такелажных мастеров, старьевщиков и мелких

торговцев, у чьих дверей толпятся, смеясь и болтая, отставные моряки и

разные сомнительные личности, неизбежные в любом портовом квартале. Грязные

крашеные стены комнаты затянуты паутиной, а пол посыпан серым песком, чего в

других местах уже давным-давно никто не делает; общая неопрятность этого

святилища говорит о том, что туда почти нет доступа женскому полу с его

магическими орудиями - веником и шваброй. Вся обстановка состоит из печи с

огромным вытяжным колпаком, старой сосновой конторки, треногого табурета

возле нее, нескольких необычайно ветхих, неустойчивых стульев с деревянными

сиденьями и - весьма важная подробность - из библиотеки, то есть книжных

полок, на которых стоят десятка четыре томов постановлений Конгресса и

объемистых справочников о таможенных сборах. Сквозь потолок пропущена

жестяная труба, через которую можно переговариваться с другими помещениями

таможни. И вот, с полгода назад, в этой комнате ходил из угла в угол или

сидел на высоком табурете, опершись локтем о стол и рассеянно просматривая

утреннюю газету, тот самый человек, который когда-то приветствовал вас,

дорогой читатель, на пороге своей уютной рабочей комнатки в Старой Усадьбе,

куда так весело заглядывали сквозь ветви ив лучи клонящегося к западу

солнца. Но если бы вы захотели повидать его в таможне сейчас, то напрасно

справлялись бы о надзирателе - ставленнике демократов; метла преобразования

вышвырнула его оттуда, и теперь новый, более достойный человек занимает его

место и получает его жалованье.

Хотя как в юности, так и в зрелые годы, мне случалось надолго уезжать из

старого Салема, моего родного города, все же я сохраняю - или сохранял - к

нему привязанность, силу которой мог по-настоящему осознать лишь когда не

жил в нем. Что и говорить, плоская, унылая местность, застроенная

преимущественно деревянными домами, в общем даже и не претендующими на

архитектурные красоты, неправильная планировка, в которой нет ничего

живописного или оригинального, лениво растянувшаяся по всему полуострову

длинная и сонная улица, одним концом упирающаяся в городскую тюрьму и холм с

виселицей, а другим в богадельню, - словом, весь внешний вид города, где я

родился, может внушить не больше нежных чувств, чем доска с беспорядочно

разбросанными шашками. И все же, хотя в других городах я неизменно был

счастливее, к старому Салему у меня сохранилось чувство, которое, за

неимением более точного слова, я принужден назвать привязанностью. Возможно,

оно объясняется тем, что моя семья издавна пустила в эту почву глубокие

корни. Почти два с четвертью столетия протекли с тех пор, как некий британец

- первый из эмигрантов, чье имя я ношу, - появился в окруженном лесами

глухом поселке, ставшем впоследствии городом. Там жили и умирали его

потомки, смешивая свой земной прах с почвой, так что немалая ее доля стала

сродни той бренной оболочке, в которой мне дано еще некоторое время ходить

по салемским улицам. Таким образом, пристрастие, испытываемое мною, отчасти

является бессознательной симпатией праха к праху. Немногие из моих земляков

могут понять это, и оно, пожалуй, к лучшему, ибо частая перемена места,

по-видимому, лишь совершенствует породу.

Но есть для моей привязанности и некое моральное основание. Облик первого

предка, которого семейные предания окружили неясным и сумрачным величием,

жил в моем детском воображении с тех пор, как я себя помню. Он до сих пор

преследует меня, и я испытываю к прошлому этого города некое влечение,

которое отнюдь не распространяется на его настоящее. Мне чудится, что своим

правом проживать в Салеме я обязан не столько самому себе, чьего лица почти

никто не помнит, а имени не знает, сколько этому непреклонному, бородатому,

одетому в черный плащ и островерхую шляпу прародителю, который так давно

появился здесь с библией в одной руке и шпагой в другой, так торжественно

выступал по только что проложенной улице и был такой заметной фигурой в дни

мира и войны. Он правил церковными делами и сочетал в себе воина,

законодателя, судью. Все достоинства пуритан переплетались в нем со всеми их

недостатками. Подобно им всем, он был фанатиком, и квакеры в своих

воспоминаниях свидетельствуют о его непомерной суровости к одной женщине из

их секты, - суровости, которую, боюсь, будут помнить дольше, чем любое из

его многочисленных благих деяний. Сын унаследовал от отца дух фанатизма и

сыграл столь заметную роль в преследовании ведьм, что кровь их, можно

сказать, оставила на нем несмываемое пятно, которое, должно быть, до сих пор

можно разглядеть на его старых сухих костях, скрытых в земле

Чартер-стритского кладбища, если только они не рассыпались окончательно в

прах. Мне неизвестно, успели ли мои предки раскаяться в своей жестокости и

выпросить себе прощение у неба или же они до сих пор стонут в ином мире под

тяжестью ее последствий. Так или иначе, я, пишущий эти строки, беру, в

качестве их представителя, весь позор на себя и молю, чтобы отныне и вовеки

на них не тяготело проклятие, хотя они его вполне заслужили, судя по тому,

что нам известно о трудных и мрачных условиях существования тех давно

минувших времен.

Однако эти строгие и угрюмые пуритане, несомненно, сочли бы вполне

достаточным искуплением своих грехов то обстоятельство, что почтенный

замшелый ствол их фамильного древа дал через столько лет на своей верхушке

отросток в виде такого бездельника, как я. Цели, к которым я когда-либо

стремился, показались бы им недостойными, а успехи - если в моей жизни, вне

пределов домашнего круга, были какие-нибудь успехи - они сочли бы жалкими

или даже постыдными. "Что он делает? - шепчет один седой призрак моего

праотца другому. - Пишет романы! Что за занятие, что за способ прославлять

творца или служить человечеству при жизни и после кончины! Просто

непостижимо! С не меньшим основанием этот выродок мог бы сделаться уличным

музыкантом!" Такими комплиментами награждают меня через пропасть столетий

мои предки! Но как бы они на меня ни гневались, свойства их сильных натур

проглядывают и в моем характере.

Тесно связанная с младенчеством и детством города этими ревностными и

деятельными людьми, семья с тех пор жила здесь, сохраняя глубокую

добропорядочность. Насколько мне известно, никогда ни один из ее членов не

бросил на нее тени и вместе с тем не совершил - если не считать двух

родоначальников - памятного или хотя бы приметного для его сограждан

поступка. Напротив того, они постепенно начали исчезать из виду, как те

старые дома на салемских улицах, которые до самых стрех уходят в землю,

заносимые новыми слоями почвы. Почти сто лет все они, из поколения в

поколение, были связаны с морем: седоголовый шкипер, отец семейства,

возвращался из капитанской каюты к домашнему очагу, а его четырнадцатилетний

сын занимал наследственное место на баке, грудью встречая соленую волну и

шторм, которые неистовствовали так же, как во времена его деда и прадеда.

Потом юноша, в свой черед, переходил с бака в капитанскую каюту и, бурно

проведя свои лучшие годы в странствиях по свету, возвращался домой -

стареть, умирать и смешивать свой прах с родной почвой. Эта длительная связь

семьи с местом, где рождались и кончали свой век все ее члены, создала между

человеческими существами и городом какое-то сродство, не зависящее от

привлекательности природы или жизненных условий. Тут дело не в любви, а в

инстинкте. Если человек прибыл из других мест и даже если его отец или дед

родились не в Салеме, он не может называться салемцем, ибо не имеет и

представления об упрямой, поистине устричной привязанности старого

поселенца, над которым ползет уже третье столетие, к месту, где, поколение

за поколением, похоронены все его предки. Неважно, что город его не радует,

что он устал от старых деревянных домов, грязи и пыли, от плоского пейзажа и

плоских чувств, от леденящего восточного ветра и еще более леденящей

атмосферы общественной жизни: все это, вместе с любыми недостатками, которые

он видит или может себе представить, не имеет значения. Чары не исчезают и

действуют так же сильно, как если бы родные места были земным раем. Так

случилось и со мной. Словно какой-то высший долг повелевал мне обосноваться

в Салеме, чтобы в течение положенного срока люди могли видеть и узнавать

черты лица и характера, искони знакомые здесь всем, ибо стоило одному

представителю лечь в могилу, как следующий, подобно дозорному, уже шагал по

главной улице. Но само это ощущение свидетельствует о том, что пора,

наконец, порвать ставшую вредной связь. Не только картофель, но и человек

мельчает, если в продолжение многих поколений сажать и пересаживать его в

одну и ту же истощенную почву. Мои дети родились в других городах и,

насколько это будет зависеть от меня, пустят корни в непривычной почве.

Лишь в силу этой непонятной, холодной и безрадостной привязанности я,

распростившись со Старой Усадьбой, решил устроиться в кирпичном здании дяди

Сэма, хотя с таким же или с большим успехом мог переехать куда угодно. Но

рок тяготел надо мной. Я уезжал из Салема не раз и не два, уезжал, казалось,

навеки, и все-таки возвращался, точно я был фальшивой монетой или Салем -

могучим притягательным центром моей вселенной. И вот в одно прекрасное утро

я поднялся по гранитным ступеням, имея в кармане назначение, подписанное

президентом, и был представлен штату джентльменов, которые должны были

помочь мне нести тяжкую ответственность, возложенную на меня обязанностями

главного надзирателя таможни.

Полагаю - вернее, убежден, - что ни у одного чиновника гражданского или

военного ведомства Соединенных Штатов Америки не было в подчинении такого

множества почтенных ветеранов, как у меня. Взглянув на них, я тотчас понял,

где именно следует искать нашего старейшего гражданина. За последние

двадцать лет независимость положения главного сборщика пошлин салемской

таможни была такова, что ему удавалось уберечь свое учреждение от водоворота

случайностей политической жизни, делающих судьбу всякого должностного лица

столь шаткой. Воин - самый прославленный воин Новой Англии, - он твердо

стоял на пьедестале своих боевых заслуг и, охраняемый мудрой

снисходительностью сменявших друг друга правительств, при которых ему

пришлось служить, был щитом для подчиненных в часы нередких опасностей и

тревог. Генерал Миллер был консервативен от природы. Привычка составляла

основу его доброжелательной натуры. Он очень привязывался к людям, которых

часто видел, и с трудом соглашался на перемены, даже когда они сулили

несомненную пользу. Поэтому-то, вступив в должность, я увидел вокруг себя

почти одних стариков. Большинство из них некогда были капитанами дальнего

плавания и, избороздив множество морей, стойко выдержав житейские бури,

причалили, наконец, к этой тихой гавани, где, не ведая никаких волнений,

если не считать периодической паники перед президентскими выборами, получили

как бы добавочный срок жизни. Не менее прочих смертных подверженные влиянию

старости и болезней, они явно владели каким-то талисманом, державшим смерть

на почтительном расстоянии. Несколько человек, страдавших, как меня

заверили, подагрой, или ревматизмом, или просто старческой немощью, большую

часть года даже и не появлялись в таможне; с окончанием зимней спячки они

вылезали на майское или июньское солнышко и, апатично исполнив то, что

называли своими обязанностями, снова, никого не спросясь, отправлялись в

постель. Должен сознаться, что я грешен в сокращении срока таможенного

существования нескольких престарелых слуг республики. По моему ходатайству

им был предоставлен отдых от неусыпных трудов, и вскоре они отошли в лучший

мир, так как ревностное служение отчизне было, по-видимому, единственным

смыслом их жизни. Я утешаюсь благочестивой мыслью, что вследствие моего

вмешательства у них осталось достаточно времени, чтобы раскаяться в дурных и

бессовестных делах, которых, по общему мнению, не может не совершать

таможенный чиновник. Ни парадный, ни черный ход таможни не ведут в рай.

Большинство моих подчиненных были вигами. Их почтенному братству повезло

в том отношении, что новый надзиратель хотя и был в принципе искренним

сторонником демократов, однако вступил в свою должность и исполнял ее, не

помышляя ни о каких политических целях. Если бы дело обстояло иначе, если бы

на этот ответственный пост был назначен рьяный политик, который захотел бы

вступить в борьбу с главным сборщиком - вигом, - а это оказалось бы

нетрудной задачей, так как недуги последнего не позволяли ему самолично

управлять делами, - то вряд ли хоть одному из старичков удалось бы избежать

служебной кончины через месяц после появления у входа в таможню

вышеупомянутого ангела смерти. Согласно общепринятому в таких случаях

кодексу поведения, рьяный политик счел бы своим долгом подвести под нож

гильотины все эти седые головы. Нет сомнения, старики ждали от меня именно

такой неучтивости. Больно и смешно было видеть, как при входе такого

безобидного существа, как я, смертельно бледнеют морщинистые щеки,

обветренные многими десятилетиями штормов, и слышать дрожь в голосе, который

некогда так зычно орал в рупор, что мог бы устрашить самого Борея. Эти

превосходные старцы понимали, что по установленным правилам и по

непригодности - во всяком случае некоторых из них - к делу им пора уступить

место людям помоложе, лучше разбирающимся в политике и более приспособленным

к служению нашему общему дядюшке. Я тоже это понимал, но у меня не хватало

мужества действовать согласно пониманию. Поэтому, к вящему моему стыду и к

великому ущербу для моей служебной совести, все время, пока я работал в

таможне, они продолжали ковылять по пристани, с трудом одолевая таможенную

лестницу. Немало времени тратили они и на сон в привычных углах, где стояли

их откинутые к стене кресла и где, время от времени просыпаясь, они наводили

друг на друга зевоту бесконечным повторением одних и тех же набивших

оскомину морских историй и заплесневелых острот, которые стали у них паролем

и отзывом.

Почтенные джентльмены, кажется, вскоре обнаружили, что новый надзиратель

не слишком опасен. Поэтому с легким сердцем и счастливым сознанием, что

приносят пользу если не нашей возлюбленной стране, то по крайней мере самим

себе, они продолжали исполнять все мелочные формальности таможенной службы.

Как глубокомысленно заглядывали они сквозь очки в корабельные трюмы! Какой

великий шум поднимали из-за пустяков и с какой поразительной слепотой

прозевывали большие партии грузов! Если случалась подобная неприятность,

если, скажем, средь бела дня и под самыми их ничего не подозревающими носами

на берег была контрабандой выгружена груда ценного товара, с какой

бдительностью, с каким непревзойденным проворством они потом замыкали на

двойной замок, и завязывали, и опечатывали двери во всех закоулках

провинившегося корабля! Казалось, они достойны были не выговора за упущение,

а похвалы за мудрую осмотрительность, благодарного признания их усердия и

расторопности в ту минуту, когда зло уже совершилось и не было возможности

его исправить!

Если люди не совсем уж дурны, то, по глупому свойству своего характера, я

отношусь к ним доброжелательно. Обычно меня интересуют лучшие стороны

человека - если они у него есть, - и по ним я составляю свое суждение о нем.

Так как большинство этих старых таможенных чиновников не были лишены

достоинств и так как я, можно сказать, занимал положение их отца и

покровителя, что весьма способствует развитию дружеских чувств, то вскоре

все они начали мне нравиться. В летние утра, когда палящий зной, прямо-таки

расплавлявший людей, лишь слегка отогревал моих полузамерзших старичков,

приятно было слышать их болтовню на площадке у задней двери, где они, как

всегда, сидели рядышком в креслах, откинутых к стене, и застывшие шутки

былых поколений оттаивали и пузырились вместе со смехом на их губах. Веселье

стариков внешне очень похоже на жизнерадостность детей. Тут нет места разуму

или глубокому чувству юмора, это просто блики, скользящие по поверхности и

озаряющие веселым солнечным светом равно и зеленую ветку и старый замшелый

ствол. Но в одном случае это действительно солнечный свет, тогда как в

другом - лишь слабая фосфоресценция гнилой древесины.

Было бы, однако, глубокой несправедливостью, если бы читатель счел всех

моих достопочтенных друзей выжившими из ума стариками. Прежде всего, не все

они были стары. Среди моих подчиненных попадались люди в расцвете сил и

молодости, способные, деятельные, достойные куда более интересной и

независимой жизни, чем та, на которую их обрекла несчастливая звезда. Кроме

того, и седая голова оказывалась иногда обителью хорошо сохранившегося

разума. Но в видах справедливости следует признать, что большинство моих

ветеранов были скучнейшими старыми сморчками, не вынесшими из опыта долгой

жизни ничего стоящего внимания. Они словно выбросили все золотые зерна

жизненной мудрости, которые так обильно могли бы собрать, и старательно

засорили память шелухой. Об утреннем завтраке, о вчерашнем, сегодняшнем или

завтрашнем обеде они рассказывали с куда большим интересом и увлечением, чем

о кораблекрушении, случившемся полвека назад, или о каких-либо чудесах,

виденных ими в юности.

Старейшиной таможни - патриархом не только среди немногочисленных

салемских чиновников, но и, осмелюсь утверждать, среди всей многоуважаемой

корпорации таможенных служащих Соединенных Штатов Америки - был некий

несменяемый инспектор. Его поистине можно назвать законным отпрыском

прочной, чтобы не сказать порочной, системы пошлин, поскольку отец

инспектора, полковник революционных войск, а прежде - начальник портовой

таможни, специально создал должность для сына и определил его на службу так

давно, что людей, помнящих те времена, уже почти не осталось. Когда я

познакомился с инспектором, ему было лет восемьдесят. Даже если потратить

всю жизнь на поиски, едва ли удалось бы найти более замечательный образчик

вечнозеленого растения. Глядя на цветущие инспекторские щеки, плотную фигуру

в щеголеватой синей куртке с начищенными пуговицами, быструю молодцеватую

походку, загорелое приветливое лицо, вы, конечно, не могли подумать, что он

молод, но вам невольно казалось, что мать природа создала в образе этого

человека новый вид, не подверженный старости и болезням. Его голос и смех,

перекатывавшиеся по всей таможне, не имели ничего общего с дрожащим

старческим кудахтаньем и бормотанием: они вылетали из его легких точно

кукареканье петуха или звук трубы. Если рассматривать инспектора как

животное, - а рассматривать его иначе было трудно, - он производил

великолепное впечатление здоровьем, цельностью, способностью наслаждаться в

столь преклонном возрасте всеми или почти всеми радостями жизни, доступными

его пониманию или знакомыми по опыту. Верный заработок и спокойное,

обеспеченное существование в таможне, лишь изредка нарушаемое опасением

лишиться места, безусловно способствовали тому, что время так милостиво

обошлось с ним. Однако истинная и главная причина этого заключалась в редком

совершенстве его животной натуры, не слишком обремененной разумом и лишь

слегка сдобренной моральными и духовными ингредиентами. Последние качества

были отпущены почтенному старцу в количестве только-только достаточном,

чтобы он не ходил на четвереньках. Он не обладал ни силой мысли, ни глубиной

восприятия, ни неудобной чувствительностью, короче говоря, был наделен лишь

несколькими обычными инстинктами, которые, в сочетании с благодушным

характером - следствием физического здоровья, - очень хорошо, по общему

мнению, заменяли ему сердце. Он был мужем трех жен, давно уже умерших, отцом

двадцати детей, которые в младенческом или зрелом возрасте почти все также

отошли в иной мир. Казалось бы, столь многочисленные несчастья могли

омрачить траурной дымкой самую жизнерадостную натуру. Но не таков был наш

инспектор! Один короткий вздох - и он сбрасывал с плеч бремя этих

воспоминаний. В следующий миг он уже радовался жизни, словно несмышленый

младенец, радовался так, как не мог бы радоваться и самый младший из

таможенных клерков, который в свои девятнадцать лет был и взрослее и

серьезнее инспектора.

Я наблюдал за этим патриархом и изучал его с большим, пожалуй, интересом,

чем остальных представителей рода человеческого, собранных в таможне.

Поистине, он был редкостным экземпляром - столь же совершенным с одной

стороны, сколь расплывчатым, пошлым, бессодержательным и ничтожным - со всех

остальных. Я пришел к выводу, что у него нет ни души, ни ума, ни сердца, -

словом, как я уже говорил, ничего, кроме инстинктов. При этом

немногочисленные материалы, из которых складывался его характер, были так

искусно соединены между собой, что не создавали неприятного впечатления

скудоумия, - напротив, меня во всяком случае инспектор вполне удовлетворял.

Было нелегко, вернее невозможно, представить себе такого земного и

чувственного человека в загробной жизни. Но если предположить, что

существование инспектора должно было окончиться вместе с его последним

вздохом, оно обладало известной прелестью: моральной ответственности столько

же, сколько у животного, способностей наслаждаться больше и такое же

блаженное неведенье тоски и ужаса старости.

Но в чем он имел огромное преимущество перед своими четвероногими

собратьями, так это в способности помнить все вкусные обеды, съеденные им в

течение жизни и доставившие ему немало счастья. Гурманство было чрезвычайно

приятной его чертой, и рассказы инспектора о ростбифе возбуждали аппетит не

хуже, чем пикули или устрицы. Так как других столь же привлекательных

качеств в нем не наблюдалось и, сосредоточив всю свою энергию и

изобретательность на радостях желудка, он не зарыл в землю и не уничтожил

никаких иных талантов, я всегда с удовольствием и признательностью слушал

его разглагольствования по поводу рыбы, курятины, говядины и лучших способов

их приготовления. Внимая воспоминаниям инспектора о вкусном обеде, которым

его некогда угощали, слушатель вдыхал аромат свинины или индейки. Небо этого

человека сохранило ощущения, испытанные лет семьдесят назад, такими же

свежими, как вкус баранины, которую он только что съел за завтраком. Я

видел, как он облизывал губы, припоминая пирушки, все участники которых,

если не считать его самого, давно уже служили пищей червям. Было необычайно

любопытно наблюдать, как перед его мысленным взором непрерывно возникали

видения испробованных когда-то блюд - не гневные, не грозящие местью, но

словно благодарные за то, что он в былые годы их оценил, и призывающие

отречься от нескончаемых наслаждений, одновременно и чувственных и

призрачных. Он помнил нежное говяжье филе, телячью ножку, свиную котлету,

лакомого цыпленка или особенно аппетитную индейку, которые украшали его стол

в незапамятные времена, между тем как все важные для человечества события и

все происшествия, озарявшие или омрачавшие его собственную жизнь, пролетали

над ним, оставляя не больше следов, чем легкий ветерок. Насколько я могу

судить, самой большой трагедией старика была неудача с неким гусем, жившим и

умершим лет тридцать-сорок назад, гусем, который необычайно много обещал с

виду, но на столе оказался до того несокрушимым, что делить его останки на

части пришлось не ножом, а топором и пилой.

Однако пора кончать этот портрет, хотя я с удовольствием продолжал бы его

рисовать, потому что из всех встреченных мною в жизни людей никто так не

подходил к роли таможенного служащего, как инспектор. По причинам, о которых

сейчас нет возможности распространяться, служащие таможни благодаря

особенностям своей работы обычно теряют многие из своих добродетелей.

Инспектор был неспособен на это, и продолжай он работать там до скончания

веков, в нем не произошло бы никаких перемен и он садился бы за очередную

трапезу с тем же неизменным аппетитом.

Есть еще один человек, без описания которого в моей галерее портретов

таможенных чиновников оказался бы непонятный пробел. Но так как у меня было

сравнительно мало случаев для наблюдения, мне придется ограничиться самыми

беглыми контурами. Я говорю о нашем главном сборщике, доблестном генерале,

который после блестящей службы в армии и последующего управления одной из

территорий Дикого Запада приехал лет за двадцать до описываемого времени в

Салем доживать там свою безупречную и полную событий жизнь. Бравому солдату

было уже около семидесяти лет, и остаток жизненного пути он преодолевал,

обремененный недугами, которых не могла облегчить даже бодрящая музыка

воинственных воспоминаний. Тот, кто некогда первым бросался в битву, теперь

едва передвигал ноги. Тяжело опираясь одной рукой на плечо слуги, а другой -

на железные перила, он с бесконечными усилиями поднимался до лестнице

таможни и медленно добредал до привычного кресла у камина. Там он сидел,

глядя с какой-то застывшей благожелательностью на проходивших мимо людей.

Шорох бумаг, брань, деловые разговоры, болтовня - весь этот шум и суета,

казалось, лишь скользили по поверхности его сознания, не проникая в глубину.

Лицо генерала в минуту покоя выражало доброту и мягкость. Когда к нему

обращались, в его глазах мелькал учтивый интерес, говоривший о том, что в

душе нашего главного сборщика продолжает гореть свет разума и лишь некая

внешняя преграда мешает лучам пробиться наружу. Чем ближе вы знакомились с

внутренним миром старого воина, тем более разумным он вам казался. Если

генералу не нужно было говорить или слушать, - и то и другое явно очень

утомляло старика, - на его лице вскоре вновь появлялось выражение

безмятежного покоя. Встретиться с его взглядом не было неприятно, так как,

хотя глаза и потускнели, в них никто не подметил бы старческого слабоумия.

Основа некогда сильной и устойчивой натуры все еще оставалась невредимой.

Но понять и определить его характер в этих неблагоприятных условиях было

делом столь же трудным, как по виду серых, беспорядочных развалин вычертить

и заново отстроить в воображении старую крепость, например Тикондерога.

Возможно, кое-где ее валы не пострадали, зато в других местах они лежат

бесформенной грудой, осевшей под собственной тяжестью и поросшей за долгие

годы небрежения и мира травой и сорняками.

Хотя я мало общался со старым генералом, но, приглядываясь к нему с

любовью, - ибо мои чувства, подобно чувствам всех окружавших его двуногих и

четвероногих, вполне могут быть названы этим словом, - я все же рассмотрел

основные черты его характера. Они были отмечены печатью доблести и

благородства, свидетельствовавшей о том, что своей известностью он обязан не

случаю, а справедливости. Думаю, что он никогда не отличался кипучей

энергией. Вероятно, всю жизнь он нуждался в каком-нибудь толчке извне, чтобы

начать действовать, но уж раз начав, да еще если впереди лежали п

Категория: Литература | Добавил: Ирусик | Теги: история
Просмотров: 262 | Загрузок: 113 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: